Tags: Философия

Me

О современном противостоянии красных и "белых". Которое есть. Но не там где его пытаются увидеть

На телеканале «Спас», политический философ А.В. Щипков, представил две передачи к столетию окончания Гражданской войны. По задумке, этими передачами А.В. Щипков пытается разрушить мифы о Гражданской войне. На эти передачи, в ЖЖ появилось несколько постов.
Александр Щипков: «Разделение на красных и белых искусственно и опасно»
Ложные мифы о Гражданской войне
Хрущёвская оттепель породила романтизацию красных и белых
Александр Владимирович, говорит красиво, в какой-то степени даже поэтично. Но к большому сожалению, политический философ Щипков, разрушает, большей частью придуманные мифы, другими такими же мифами.
Начнём с главного. Противостояние красных и белых. Под белыми, Щипков обозначает только тех, кто был за февральскую революцию. А за красных - кто за октябрьскую. В результате, в противостоянии, по Щипкову, участвуют два вида революционеров: февралисты и октябристы. Но такого противостояния - нет. По причине отсутствия противостоящих. То есть идёт манипуляция, в которой участвует г-н Щипков. Нет… Красных, том же интернете, может даже и в жизни, – легион. А вот с белыми, уже сложнее. Конкретно, тех самых белых, на которых упирает г-н Щипков, мне, на всех просторах интернета и в реальной жизни, встречались единицы. Их даже не наберётся и десяти. О каком противостоянии легиона и десяти человек может идти речь? Правильно, о противостоянии тех, которых записывают в белые, как и сто лет назад. Белый, это тот, кто против красных. И если Щипков, белых, считает февралистами, то нынешние "белые", - контрреволюционеры. Причём контрреволюционеры, всех революций: и февральской, и октябрьской, и любой современной. Нынешний белый, - это антипод революции. А вот нынешний красный, вполне себе верен. Он как и сто три года назад выступает против России. Любой России. И г-н Щипков, ведётся (а может и вполне сознательно) на эту авантюру и начинает её выдавать, как божье откровение. Ещё раз. Я не знаю, сознательно, или несознательно г-н Щипков произносит заведомо ложные вещи, разбавляя их кусочками правды. Обычно, такие вещи и делаются, для продвижения манипулятивной составляющей. Оставим её на совести Щипкова.
Нет белых. Десять человек, на весь интернет, против полчищ красных – не противостояние. Но ведь кто-то им противостоит, при наличии такого мифа? Да противостоит. Это те, кто видит в новых красных, тех самых новых орков старых революционеров, которых, создаёт Саурон дедушка Сорос.
Революцию обрастают мифами, в которых сам А.В. в данных передачах и принимает участие.
Когда человек представляется философом, да ещё и историком, то от него ждёшь, пусть и заблуждений, но высоких заблуждений.
Историк, как криминалист, ищущий все возможные зацепки, ведущие к преступлению, будет искать все события и движения, приведшие к событию Х. А пропагандист, напротив, будет предлагать, только те события, которые необходимы для продвижения его теории мира, и пренебрегать затушёвывать или пренебрегать теми событиями, которые её, той теории, противоречат.
Что же ждёшь от автора этой передачи? Конкретно, от самой первой, посвящённой революционерам? Во-первых, кто они были: большевики, меньшевики, эсеры, октябристы, кадеты? Хотя бы какую-то классификацию. Какие цели у них были общие? В чём они ещё до революции были антагонистами? На каком этапе, революционеры, связанные общей целью свержения самодержавия, разделились на два смертельно враждующих лагеря? Почему, в советской истории, раволюционеров-небольшевиков, не считали революционерами? Ждёшь анализа и фактов того, что революционные генералы, закрывали глаза, на антивоенную и откровенно антироссийскую пропаганду большевиков, в воюющих частях. Иначе, как объяснить свободное перемещение, по фронту, коллаборациониста и антивоенного пропагандиста Фрунзе.
Вместо этого, опять набор, сравнительно недавно, новорожденных мантр. Причём новорожденных, возможно даже и не в России, а там, где и сейчас хотят повторить Гражданскую войну 2.0. И политический философ Щипков, транслирует эти мантры, как свои откровения.
Балаб

О справедливости

Герой романа Я.Вишневского "Бикини", размышляет о справедливости.

Было бы неплохо, если бы на американском рынке существовали четкие правила: тот, кто больше имеет, кто рано встает и много работает, кто талантлив, кому повезло родиться в богатой семье и даже тот, кто всего лишь лучше других играет в баскетбол, — должны жить лучше. На европейские королевские дворы однажды вместе с крысами из сточных канав пришел смрад социализма. И опьянил слабых духом. Они спутали его с ароматом духов. Здесь, в Америке, такой номер не пройдет. Тут пот пахнет потом, духи — роскошью, которая достается тяжким трудом, а крысы просто воняют. У его брата Эндрю очень простая жизненная философия. Лучшие должны жить лучше. Лучшие по происхождению, по рождению, по результатам своего труда. Даже те, для кого просто так звезды выстроились на небе, кому повезло. Как им самим. Если бы дедушка не подарил фотоаппарат, если бы не зарезали рядом с заправкой ту несчастную негритянку, если бы Эндрю не старался, с упорством, достойным лучшего применения, попасть тряпичным мячом в ведро с выбитым дном, они до сих пор выплачивали бы кредит за отцовскую бензоколонку в Пенсильвании, на окраине маленького городка, которого даже нет ни на одной карте, кроме военных. Но дедушка купил ему «лейку», а брат, как безумный, бросал мяч в ведро. Иногда выбивая сто очков из ста. А он сфотографировал негра так, что никто не может сдержать при виде его фото слез. Они текут сами по себе, как из крана. Поэтому одного из братьев приняли в Гарвард, а другого в Принстон. И это справедливо. И если в нью-йоркском Гарлеме какой-то негритянский парень пишет стихи лучше, чем Эдгар По, но ему не на что купить марку и отправить свои документы в университет, пусть додумается и пойдет туда пешком. «Ему надо всего лишь оторвать задницу от стула и, помогая, блядь, своему предназначению, тронуться в путь. Пусть идет на Манхэттен, даже если у него всего одна нога. Быть бедным плохо, — говорил брат. — Но у бедных есть преимущество, которого нет у богатых. У бедных много времени. Если бы время можно было продавать, бедные очень быстро стали бы богатыми. А они тратят его даром. У бедного поэта очень много времени. Пусть отправляется на Манхэттен на своих двоих»
Me

Вот почему, казалось бы русский человек, а не любит Россию

Я понимаю, что любая теория - есть упрощение. Тем паче, что с близкого расстояния видятся морщинки на жопе коже, а не творение Рубенса. И всё же.
Мне самому, уже долгое время не даёт покоя этот же самый вопрос. Почему? Почему, вот казалось бы, русские люди, а ненавидят Россию? Конечно, без еврейского следа здесь тоже не обошлось. Но это лишь надстройка над базисом. А вот, чтобы понять базис, нужно заглянуть не на одну сотню лет назад. Ведь как была освоена 1/7 часть суши? Как 50-100 человек сотоварищи смогли окучить территорию размером с Европу, переплыть океан, и там освоить ещё такую же территорию?
Евреев, к земле обетованной, Моисей водил по пустыне 40 лет. Вроде бы нашел им благословенный кусочек, с которого половина тут же свалила, куда глядели глаза.
И русского человека вёл свой Моисей, свой Русский бог, который говорил: "Вон там за горизонтом, твоя обетованная земля". Но так уж получается, с коварством горизонта, что достичь его можно только уперевшись в океан, и так чтобы другого берега не было видно. А нелёгкая вёла туда за горизонт, потому что за спиной всё было не так. "Всё не так ребята". Не устраивало ничего, ни церковь, ни кабак, ни князь, ни царь. «Где ты счастье моё, вдруг я тебя не узнаю».
А вот коли нет возможности идти, значит здесь надо всё менять. К чёрту царя, - я сам царь. Пусть в своей клети, но царь. И чтобы все равны, и всем поровну. На худой конец по справедливости.
И ведь направь ту энергию русского мужика, да в нужное русло, и земного шара будет мало.
И вот эту особенность русского человека, умело подхватили наши геополитические конкуренты. Одних мучили неудавшиеся рынки, других историческая попоболь. Поскольку, вот казалось бы, только, нашедши свой кусок обетованной земли в славной Хазарии, и уж собравшись было вовсю панувать, как эти русские, обломали весь кайф. И не хайли –лайкли, а в самом, что ни на есть реале. Сначала, вместо того, чтобы платить вековую дань, и поставлять славянских рабов, Вещий Олег, малость навешал хазарским панам. А Святослав, так и вообще стёр новый Израиль с лица земли. А ведь такое не забывается. Это над победой этих русских 70 лет назад, можно смеяться, как над победобесием, а вот победу 3000 лет назад, до сих пор в душе храним. А поражение 1000 лет назад от Святослава, так вообще низабудим-нипрастим.
И раскачка страны, приведшая в конечном итоге к 1917-му, это и есть синтез двух начал. Русского начала - поиска счастья, и англосионистского - низабудим-нипрастим-ниатдадим. И ведь как зашло. Страна входящая: где в пятёрку мировых держав, а где и впереди планеты всей, за три года превратилась в пыль. А вместе с ней сгинули и многие из той части, кто стремился добыть это счастье для всех. Правда страна быстро восстановилась, а для тех из второй части затевателей, кто финансировал и расчитывал получить главный гешефт, тоже, что то пошло не так.
К чему сия длинная преамбула? А к тому, что опять одной части неймётся с правдой и справедливостью и поровну для всех, а вторую часть: надстройку этого марлезонского балета, поджимает время. Потому как, если сто лет назад, этой надстройке, просто хотелось большего, то сейчас тупо на всех не хватает. А вполне может так получиться, что и то что есть обломается.

Me

"Тень горы" Философский диспут. Глава 79

В советское время, изучалась только одна философия - марксистско-ленинская. После победы революции, переставшая развиваться и эволюционировать, и  превратившаяся в догму.
В книге Грегори Девида Робертса "Тень горы", философскому диспуту посвящены две целых главы. И только ради этого диспута, стоит эту книгу почитать. Или послушать, в великолепном исполнении Ивана Литвинова.

Глава 79
«Вера – это внутренняя честность, – сказал мне однажды священник-вероотступник. – Поэтому старайся внутренне расти, когда есть такая возможность». Верные последователи учителя-мистика Идриса собрались к вечеру на площадке, усыпанной белыми камешками, в надежде, что его беседа с другими мудрецами поможет им внутренне вырасти.
[Spoiler (click to open)]
Некоторые слушатели не признавали его учения, это были сторонники прибывших в гости мудрецов, надеявшиеся, что Идрис, вызывающе смиренный мыслитель, будет сброшен со своего диссидентского пьедестала. Истинная вера, как и искренность, смело бросает вызов самой себе, в то время как робкие сердца противятся всякому отклонению от прямой линии.
Дидье, верный своим сибаритским привычкам, нашел сплетенный толстыми узлами веревочный гамак, подвешенный между деревьями, и схватился с этим аллигатором, пытаясь оседлать его, чтобы отсидеться во время диспута в тени.
Но Карла ему не позволила.
– Если пропустишь диспут, – сказала она, вытаскивая его из гамака, – я не смогу потом обсудить его с тобой, так что будь добр, не увиливай.
Она усадила всю нашу группу в одном месте, откуда мы могли видеть лица всех мудрецов, включая Идриса. Слушатели расположились на подушках, разложив их как можно ближе к пагоде, чтобы не упустить ни одного умозаключения и уловить даже интонацию говорящего. Ученики обменивались историями о легендарных мудрецах, вызвавших Идриса на поединок, и в воздухе витало, как призрак их репутации, нетерпеливое ожидание.
Святые мудрецы появились из самой большой пещеры, где они медитировали, готовясь к состязанию умов. Это были признанные гуру, имевшие своих последователей; самому младшему было тридцать пять лет, старшему что-то около семидесяти, он был почти такого же возраста, как Идрис.
Наблюдая за тем, как они расходятся по своим местам, шагая по лепесткам роз, разбросанных учениками на их пути, и как рассаживаются на больших подушках, я придумал им имена для моего собственного употребления: Ворчун – самый молодой, Скептик – следующий, Честолюбец – третий, а самого старшего, который быстрее всех уселся на подушку и сразу потянулся за лаймовым соком и куском свежей папайи, я назвал Себе-на-уме.
– Сколько это продлится? – шепотом спросил Винсон.
– Слушай, Винсон, – проговорила сквозь плотно сжатые губы Карла, сдерживая досаду, – ты хочешь провести семь лет за изучением философии, теологии и космологии?
– Да нет, не очень, – пробормотал Винсон.
– А хочешь научиться говорить так, чтобы Ранвей подумала, будто ты семь лет изучал все это?
– Типа да.
– Тогда не возникай и слушай. Эти диспуты с Идрисом происходят не чаще раза в год, и я никогда еще не присутствовала на них. Это шанс разом ухватить всю суть его учения, и я не хочу пропустить ничего.
– Антракт будет? – спросил Дидье.
Идрис, встав на колени перед самым старшим мудрецом, получил его благословение, затем проделал то же самое перед тремя остальными и только после этого занял место на возвышении и приветствовал собравшихся.
– Давайте покурим, прежде чем начинать, – предложил он.
Ученики принесли в пагоду большой кальян и курительные трубки для всех мудрецов. Трубка на самом длинном шланге досталась Идрису, он и пробудил кальян к жизни.
– Ну вот, – сказал он, когда накурились все, включая Дидье, который, не желая отставать от святых людей, дымил косяком, – теперь задавайте свои вопросы.
Мудрецы посмотрели на Себе-на-уме, предоставляя ему право открыть военные действия. Пожилой гуру улыбнулся, набрал в грудь воздуха и, зайдя в философский поток по щиколотки, пустил по воде пробный семантический камень.
– Что есть Бог? – спросил он.
– Бог – идеальное воплощение всех позитивных свойств, – ответил Идрис.
– Только позитивных?
– Исключительно.
– Значит, Бог не может грешить и творить зло? – спросил Себе-на-уме.
– Разумеется, не может. Не хочешь ли ты сказать, что Он может совершить самоубийство или солгать простодушному?
Мудрецы стали совещаться – по вполне понятной причине. Во все века в священных книгах писалось, что боги могут убивать простых смертных. Некоторые из них обрекают человеческие души на вечные муки или даже сами мучают их. Представление Идриса о Боге, неспособном творить зло, противоречило многим авторитетным религиозным трактатам.
Совещание закончилось, и Себе-на-уме продолжил наступление:
– Скажи, мудрец, что такое жизнь?
– Жизнь – органическое проявление тенденции к усложнению.
– Но считаешь ли ты, что жизнь создана Божественным промыслом или же она возникла сама по себе?
Жизнь на нашей планете зародилась в местах скопления щелочи на дне моря благодаря крайне невероятному, но абсолютно естественному взаимодействию неорганических элементов, в результате которого образовались первые бактериальные клетки. Этот процесс является одновременно и самопроизвольным, и Божественным.
– О великий мудрец, но это ведь чисто научное объяснение.
– Наука – язык духовного начала и один из важнейших путей духовных исканий.
– А что такое любовь?
– Любовь – это интимные отношения.
– Но, мудрец, я имел в виду абсолютно чистую любовь, – сказал Себе-на-уме.
– И я тоже, о мудрец, – ответил Идрис. – Когда ученый пытается найти средство, излечивающее болезнь, он строит интимные отношения, проникнутые любовью. Когда человек выгуливает на лугу собаку, которая ему доверяет, он создает интимные отношения. Когда ты открываешь в молитве свое сердце Богу, ты вступаешь в интимные отношения с Ним.
Себе-на-уме усмехнулся и кивнул.
– Я уступаю слово моим младшим коллегам, – сказал он.
Честолюбец вытер пот, выступивший на его бритой голове.
– Откуда мы знаем, что существует внешняя реальность? – начал он.
– В самом деле, – подхватил Скептик. – Если принять «cogito ergo sum»[110], то как мы можем знать, что мир реально существует за пределами нашего разума, а не является всего лишь нашим жизнеподобным сном?
– Приглашаю тех, кто не верит во внешнюю реальность, подойти вместе со мной к краю вон того утеса и прыгнуть вниз, – сказал Идрис. – Я же спущусь по пологой тропе и продолжу нашу дискуссию с теми, кто выживет.
– Убедительный довод, – сказал Себе-на-уме. – Я выживу, потому что останусь здесь.
[Spoiler (click to open)]
Я уже слышал в свое время практически все вопросы, которые задавали Идрису, и помнил его ответы. Его космология носила предположительный характер, но его логика была стройной и убедительной. То, что он говорил, запоминалось.
– Я хочу спросить о свободной воле, – вступил в разговор младший мудрец Ворчун. – Какова твоя позиция в этом вопросе, Идрис?
– Помимо четырех физических сил, а также материи, пространства и времени, во Вселенной существуют два великих начала духовной энергии. Первое из них – Божественный источник всех вещей, который с момента зарождения Вселенной непрерывно проявляет себя как поле духовных тенденций, нечто вроде магнитного поля более темной материальной энергии. Второе невидимое энергетическое начало – Воля, возникающая в разных точках Вселенной.
– А каково назначение этого поля духовных тенденций? – спросил Ворчун.
– На данном этапе развития наших знаний мы не можем определить это. Но, как и в случае с энергией, мы знаем, каковы его свойства и как их использовать, – пусть даже мы не понимаем, что оно собой представляет.
– Но в чем его ценность?
– Ценность его тоже неопределенна, – улыбнулся Идрис. – На человеческом уровне цель жизни заключается в связи между полем духовных тенденций и нашей Волей.
Идрис сделал знак Сильвано, чтобы тот принес новый кальян. Войдя в пагоду, Сильвано оставил свою винтовку снаружи, но, ставя кальян, инстинктивно придерживал отсутствующую винтовку локтем, чтобы она не свалилась с плеча.
– Все это хорошо, – прошептал Винсон Карле, – но я ничего не понял.
– Стюарт, ты шутишь?
– Типа нада[111], мэн, – прошептал Винсон. – Надеюсь, не все представление будет таким же заумным, как эта часть. А ты много поняла?
Карла посмотрела на него с сочувствием. Одна из ее самых любимых вещей на свете – а может быть, именно то, что она любила больше всего на свете, – было для него книгой за семью печатями.
– Давай я объясню тебе потом на пальцах, – предложила она, кладя руку Винсону на плечо. – Изложу сперва версию для чайников, которую ты сможешь записывать на футболке, пока не освоишься.
– Вау! – шепотом воскликнул Винсон. – Ты серьезно?
Карла улыбнулась ему и посмотрела на меня.
– Просто не верится, как это здорово, правда? – спросила она со счастливой улыбкой.
– Еще бы! – улыбнулся я в ответ.
– Я говорила, что нам всем надо обязательно подняться сюда.
Идрис и прочие мудрецы заправились жгучим вдохновением из кальяна и снова обратились к своим жгучим вопросам.
– Скажи, учитель-джи, – кинул вопрос Скептик, – каким образом связь с полем духовных тенденций, то есть с Божественным, может объяснить смысл жизни?
– Вопрос поставлен неверно, – мягко ответил Идрис коллеге, который тоже стремился найти истину на пути к искуплению. – Жизнь не имеет смысла. Смысл – атрибут Воли. А жизнь имеет цель.
Мудрецы снова посовещались, склонившись к Себе-на-уме, который сидел прямо напротив Идриса. Они сбрасывали ангелов одного за другим с острия иглы, пытаясь отыскать на этой крошечной площадке наиболее надежную точку опоры.
Идрис вздохнул, глядя на лица сидящих вокруг учеников, которые напоминали в своих белых одеяниях куст магнолии и зачарованно внимали мудрецам. Высокие деревья уже загораживали уходящее солнце, накрывая пагоду тенью.
– А это что значит? – спросил Винсон.
Вопрос о смысле жизни неправильный, – пояснила Карла. – Правильный – о цели жизни.
– Уф, – сказал Винсон. – По-моему, это два вопроса.
Совещание закончилось. Скептик прокашлялся и спросил:
– Ты говоришь о связи с Божественным или с другими живыми существами?
– Любая прочная, честная и свободная связь, с кем бы она ни образовалась – с цветком или со святым, – это связь с Божественным, потому что любая искренняя связь автоматически связывает обе стороны с полем духовных тенденций.
– Но может ли человек знать, что он связан с чем-то? – скептически заметил Скептик.
Идрис нахмурился и опустил глаза, огорченный тем, что он не в силах победить печаль, поднимавшуюся волнами с пустынного берега скептических исканий. Затем поднял голову и ласково улыбнулся Скептику:
– Об этом свидетельствует поле духовных тенденций.
– Каким образом?
– С полем нас связывает искреннее покаяние, принимающее форму доброты, сочувствия. Поле духовных тенденций всегда посылает человеку весть – иногда в виде стрекозы, иногда в виде исполнения заветного желания или доброты со стороны незнакомого человека.
Мудрецы опять посовещались.
Винсон решил использовать перерыв для выяснения того, что он не понял, и привлечь к этому меня. Он обнял меня за плечи, наклонил к Карле и хотел задать ей вопрос, но Карла его опередила:
– Сила всегда остается с тобой, если ты отказываешься от насилия.
– Да?
Мудрецы покашляли, готовясь возобновить дебаты.
– Ты привязываешь смысл к намерению со всеми его неясностями, – проворчал Ворчун. – Но можем ли мы на самом деле свободно вынести решение, или же всеми нашими поступками движет Божественный промысел?
– Ты предполагаешь, что мы жертвы Бога? – рассмеялся Идрис. – Зачем же тогда нам дана свободная воля? Чтобы мы мучились? Неужели ты хочешь, чтобы я в это поверил? Воля нам дана, чтобы задавать вопросы Богу, но не для того, чтобы мы рабски ждали Его ответов.
– Меня интересует, во что ты веришь, учитель Идрис.
– Во что я верю, о мудрец, или что я знаю?
– Во что ты веришь всем сердцем, – сказал Ворчун.
– Очень хорошо. Я верю в то, что Источник, породивший нашу Вселенную, появился в этой реальности вместе с нами в виде поля духовных тенденций. Я верю, что Воля, наша человеческая воля, постоянно так или иначе соотносится с полем духовных тенденций, взаимодействуя или не взаимодействуя с ним, подобно световым фотонам, из которых оно состоит.
Наступило очередное совещание мудрецов, и Винсону потребовалось очередное разъяснение.
– Сила – это фактически ты, – шепотом резюмировала сказанное Карла, – если у тебя хватает смирения для этого.
– В своих рассуждениях, учитель-джи, ты во многом исходишь из возможности выбора, – сказал Честолюбец. – Но очень часто наш выбор носит несущественный характер.
– Выбор не бывает несущественным, – возразил Идрис. – Потому-то люди, обладающие властью, и пытаются повлиять на наш выбор. Если бы он был несущественным, это их не заботило бы.
– Но ты же понимаешь, учитель-джи, что я имею в виду, – сказал чуть раздраженно Честолюбец. – Мы ежедневно тысячу раз делаем какой-нибудь тривиальный выбор. Как может выбор быть таким уж важным фактором, если очень часто он касается самых незначительных вещей и делается без участия духа?
– Повторяю, – терпеливо улыбнулся Идрис. – Выбор не может быть несущественным. Он всегда имеет большое значение, независимо от того, насколько сознательно делается. Любой наш выбор смещает проявление Воли, которое мы называем человеческой жизнью, в ту или иную реальность, вызывая то или иное восприятие, и наше решение оказывает либо значительное, либо минимальное, но непреходящее воздействие на ход времени.
– И ты называешь это силой? – усмехнулся Честолюбец.
– Это энергия, – поправил его Идрис. – Духовная энергия, достаточно большая, чтобы изменить Время, а Время – это не пустяк. Оно правило всем живым миллиарды лет, пока ему навстречу не выступила Воля.
Себе-на-уме опять созвал совет. Он явно получал удовольствие от диспута, даже если его коллеги терпели поражение, – а может быть, именно благодаря их поражению. Трудно было сказать, созывал ли он эти тактические летучки для того, чтобы одержать верх над Идрисом или чтобы сбить с толку своих товарищей-мудрецов.
Винсон посмотрел на Карлу.
– Береги свою кармическую задницу, – выдала Карла свое очередное резюме, – ибо все, что ты делаешь, приятель, влияет на ход времени.
Я коротко поцеловал Карлу. Конечно, это было высокое собрание священных мудрецов, но я был уверен, что они простят меня.
– Это чуть ли не лучшее свидание в моей жизни, – сказала она.
Между тем мудрецы, склонившиеся к самому младшему, Ворчуну, и что-то говорившие ему, выпрямились, готовые двинуть в бой свежие силы.
– Это увиливание, – пошел в атаку Ворчун. – Я понял твой тактический прием, учитель-джи. Ты уклоняешься от ответов с помощью словесных трюков. Давай обратимся к священным текстам и заповедям. Если душа человека служит выражением человеческой сущности, как ты вроде бы полагаешь, то, значит, не обязательно исполнять свой долг в жизни, как учат священные тексты?
– Действительно, может ли кто-либо из нас избежать колеса кармы и пренебречь обязанностями, наложенными свыше? – добавил Честолюбец, надеясь уличить Идриса в нарушении профессиональной этики.
– Если существует Божественный источник всех вещей, то, рассуждая рационально и логически, мы должны выполнять долг перед этим источником, – ответил Идрис. – Кроме него, мы в долгу только перед человечеством и перед планетой, благодаря которой мы существуем. Все остальное – личное дело человека.
– Но разве у нас от рождения нет долга, предписанного кармой? – упорствовал Честолюбец.
– У человечества есть прирожденный кармический долг. Отдельный человек рождается с личной кармической миссией, которая играет свою роль в общем кармическом долге.
Мудрецы переглянулись. Возможно, они были пристыжены из-за того, что пытались заманить Идриса в зыбучие пески религиозной догмы, а он избегал этого, сосредоточившись на вере.
– Твой личный Бог говорит с тобой? – спросил Себе-на-уме, теребя свою длинную седую бороду узловатыми пальцами, растрескавшимися с внутренней стороны из-за многолетнего перебирания красно-янтарных медитационных четок со ста восемью бусинами на нитке.
– Какой хороший вопрос! – тихо рассмеялся Идрис. – Ты, как я понимаю, имеешь в виду Бога, который общается лично со мной и заботится обо мне, который изобрел нашу Вселенную и теперь устанавливает связи со всяким возникающим в мире индивидуальным сознанием вроде моего. Я верно тебя понял?
– Совершенно верно, – подтвердил пожилой гуру.
Идрис усмехнулся.
– Что он спросил? – спросил Винсон.
– Любит ли Бог поболтать со смертными, – быстро прошептала Карла, ободряюще улыбнувшись ему.
– А, понятно! – обрадованно отозвался Винсон. – Типа подходит ли Он к телефону?
– Я вижу Бога каждую минуту своей жизни, – сказал Идрис. – И постоянно получаю подтверждение этого. Разумеется, мы общаемся не на человеческом языке, а на духовном языке согласия и связи. Я полагаю, ты знаешь, мудрец, о чем я говорю?
– Да, Идрис, безусловно, – ответил тот, посмеиваясь. – А ты не можешь пояснить это на примере?
– Всякое мирное общение с природой – это естественный разговор с Божественным, и поэтому желательно жить как можно ближе к природе.
– Замечательный пример, – откликнулся Себе-на-уме.
– Открыть свое сердце новому человеку и зажечь огонь любви в его глазах – это тоже разговор с Божественным, – продолжал Идрис, – как и искренняя медитация.
– Ты говорил в начале беседы несколько туманно, Идрис, – сказал Себе-на-уме. – Объясни нам вкратце, в чем смысл и цель жизни.
– Как я уже говорил, это не один вопрос, а два, – ответил Идрис. – И только один из них правомерный.
– Ну да, ты говорил, но я все равно не понимаю, – проворчал Ворчун.
– Спрашивать о смысле чего-либо без участия полностью сознательной Воли не только бессмысленно, но просто невозможно, – терпеливо пояснил Идрис.
– Но, учитель-джи, разве эта человеческая Воля, которой ты придаешь такое значение, может быть смыслом самой себя и сама по себе? – спросил Скептик, нахмурившись.
– Повторяю: вопрос «В чем смысл жизни?» неправомерен. Смысл возникает тогда, когда существует разумная Воля, которая выходит за пределы заданных возможностей, свободно и сознательно задает вопросы и обеспечивает свободный выбор.
Наступила пауза, и я был рад, что Винсон промолчал: если бы он отвлек Карлу, сосредоточенно размышлявшую в этот момент, она могла бы пристрелить его после диспута.
– Когда задаешь вопрос, это и есть смысл, – прошептал я Винсону на всякий случай.
– Спасибо, – прошептала Карла, прислонившись ко мне.
Идрис между тем продолжал:
– Смысл – это свойство Воли. Правомерный вопрос – в чем цель жизни.
– Очень хорошо, – усмехнулся Себе-на-уме, – так в чем же цель жизни?
– Цель жизни в том, чтобы выразить с максимальной сложностью все позитивные факторы, установив с чистыми намерениями связь с другими людьми, нашей планетой и Божественным источником всего сущего.
– Что ты относишь к позитивным факторам, учитель-джи? – спросил Скептик. – В каких священных текстах мы можем прочитать о них?
– Позитивные факторы существуют везде, если только люди относятся друг к другу по-человечески. К этим факторам относятся жизнь, сознание, свобода, любовь, справедливость, эмпатия и многие другие прекрасные вещи. Они остаются неизменными всюду, где есть добрые сердца, в которых они сохраняются.
– Но на какие именно священные тексты ты опираешься в своих исканиях, учитель-джи?
– Самый священный текст для миролюбивого человеческого сердца – обыкновенная человечность, – сказал Идрис. – И мы только начинаем писать его.
– А каким образом, выражая эти позитивные факторы, мы достигаем своей цели? – спросил Честолюбец.
– Люди рождаются со способностью накапливать неэволюционное знание и управлять своими животными инстинктами, – ответил Идрис, взяв стакан с водой. – Всем прочим животным сделать это очень трудно, но нам, благодаря Богу, очень легко.
– Не объяснишь ли ты нам, учитель-джи, что такое неэволюционное знание? – попросил Скептик. – Мне этот термин незнаком.
– Это то, что мы знаем, но что не обязательно нужно знать для выживания, дополнительное знание.
– Мы знаем многое, – сказал Честолюбец. – Это не секрет. Мы можем управлять своим поведением. Но разве в этом движение к цели?
– Без знания и без управления поведением мы теряем свое назначение, свою судьбу. Но когда имеется и то и другое, тогда наше назначение становится несомненным.
– Почему, учитель-джи?
– Мы же не застряли на уровне обезьян. Мы можем изменить самих себя, и мы все время меняемся. Мы раскроем большинство законов мироздания и будем управлять своей эволюцией. Наша судьба управляет ДНК, а не ДНК управляет нашей судьбой, и так было всегда.
– Ты можешь сказать, что такое судьба? – спросил Честолюбец.
– Судьба – это сокровище, которое мы находим, когда осознаем свою смертность.
– Да, да! – воскликнула Карла. – Прошу прощения!
– Я думаю, пора сделать перерыв и подкрепиться перед продолжением диспута, – предложил Идрис.
Все поднялись. Мудрецы в сопровождении учеников направились в пещеру, озабоченно хмурясь.
Сильвано помог Идрису подняться. Идрис огляделся и, посмотрев Карле в глаза, улыбнулся нам.
– Рад видеть вас, Карла, – сказал он, уходя в свою пещеру вместе с Сильвано. – И очень приятно, что вы вдвоем.
– А знаете, – сказал Винсон, когда на площадке осталась только наша компания, – мне кажется, я начинаю осваиваться. Стоит подумать над твоим замечанием о версии для чайников, Карла. Рэнделл, ты ведь конспектируешь все это, да?
– Да, стараюсь все записывать, мистер Винсон.
– Я хотел бы посмотреть потом твои записи, если можно.
– И я, – сказала Карла.
– И я, – сказал я.
– Я рад, что вы договорились, – сказал Дидье. – Но не пора ли нам открыть бар? Для моей души все это, возможно, было полезно, но мой измученный разум требует снисхождения.
В развитие: " Жизнь на нашей планете зародилась в местах скопления щелочи..." Лекция Александра Коновалова " Супрамолекулрные системы - мост между неживой и живой материей" проекта Академия на телеканале "Культура"